Мы думали, что мы можем очень многое изменить, и мы многое меняли, и это было самое главное.

01   Интервью Элины Драгуновой Татьяне Волковой. 05.01.2016

Татьяна: – Расскажи, как ты попала в движение “Хранители Радуги”.

Элина: – Это был 1998 год, мне был 21 год, я случайно познакомилась с человеком, который был в этом движении уже несколько лет. Летом мы встретились в Касимове, где проходил летний лагерь, и плюс там была штаб-квартира движения, в самом городе. Я доехала туда автостопом, побывала в лагере, там мне все показались очень хмурыми, потом я поехала в штаб-квартиру, познакомилась с некоторыми анархистами, которые себя так тогда не называли, но просто придерживались левых идей, занимались акционизмом. Вместе мы стали придумывать, что можно сделать в Самаре. Когда мы вернулись, мы стали делать кампанию против строительства незаконных плотин в национальном парке “Самарская Лука”.

 – Так а что это был за штаб?

 – Штаб находился в самом городе Касимове, Рязанская область, там жила определенная часть активистов. Потом уже несколько активистов купили там два соседних дома и туда приезжало много народу со всей страны, особенно на Новый год, там проходили обще-Хранительские слеты. В Касимове планировали организовать вредное производство, началось строительство цеха по переработке электронного лома, в том числе с целью добычи золота, и устраивались два лета подряд лагеря, в результате чего  строительство перенесли в другое место. То есть это была победа, но победа частичная, не окончательная. Там был крупный бизнес достаточно мафиозный, все опасно было, были нападения на лагерь, как и на многие другие лагеря. Нападавшие обычно были люди, которых нанимали за деньги, они приезжали ночью, например, чтобы застать людей врасплох, избивали активистов, жгли палатки. В 1999 году эко-кампания продолжилась, был музыкальный фестиваль, я туда тоже ездила. Параллельно с этим мы уже проводили в Самаре кампанию по защите “Самарской Луки” от незаконного браконьерства, которое причем со стороны егерей  национального парка происходило. Мы развернули информационную кампанию, один из активистов пострадал, его избили в отделении милиции, он попал в больницу, перенёс операцию. Потом долго длились судебные разбирательства.

– А вообще движение в России существовало с какого года?

 – Примерно с 1989 года, можно посмотреть точнее источники в интернете. Началось все как раз с Самарской области, в Чапаевске, где традиционно было много вредных производств. Здесь появился один из первых в стране протестных палаточных лагерей. Всё происходило не только в России, мы были связаны с украинскими, белорусскими, финскими, германскими активистами.  В 1990-м году был лагерь в Запорожье. На многие западные и восточноевропейские акции мы ездили большими группами – у кого хватало средств и времени. На возникновение движения сильно повлияло то, что многие студенты, молодёжь, инициативные люди работали на своём собственном энтузиазме в ДОПах, и это было очень распространено на всей территории бывшего СССР. Что касается кампании в “Самарской Луке”, то там было очень противоречивое продолжение. Дело в том, что там стояли незаконные плотины, и из-за того, что мы их убрали, якобы погибли животные, и нас пытались осудить за это, за незаконные действия, но властям и природоохранной прокуратуре не удалось ничего доказать.

– А вам удалось чего то добиться?

– Достаточно сильно были испуганы люди, которые занимались браконьерством, помимо плотин еще была ситуация с незаконной охотой в нацпарке, там обитают кабаны, лоси и т. д., на тот момент бы большой резонанс и случаи эти прекратилось. Там доходило до того, что егеря и местная милиция использовала местных людей, чтобы устанавливать незаконные плотины и заглушки на них, использовали местных жителей как рабов, один из них отморозил ноги, стал инвалидом. Наказаны они за это не были, но это прекратилось.

 – Расскажи, что представляли собой лагеря. Я знаю, что там проводились концерты, лекции.

– Ну да, это было нечто вроде Оккупая Абая, только в поле, или лесу, или рядом с каким то заводом на окраине города. В лагере жили активисты, которые приезжали со всей страны, кто-то приезжал из других стран – Финляндии, Украины, Белоруссии, это была своего рода база, и обычно еще в городе, в котором была эко-проблема, располагался штаб. Обычно кто то из жителей предоставлял свою квартиру, либо местные активисты, которым было интересно решение этой проблемы, собирали деньги, это мог быть какой-то грант, какие то средства, на которые снималась квартира. Обычно это снималось на один-два месяца, потом средства заканчивались. В сами лагеря приезжали жители местных городов, которые читали о лагере и всей кампании в газете, узнавали от знакомых – тогда еще можно было об этом писать, рассказывать, приезжали журналисты, брали интервью, приходили на акции, информационная кампания раскручивалась сама собой, не нужно было кого-то нанимать. Так как это было достаточно необычно и пресса интересовалась и сама писала. Естественно, были какие то газеты или ТВ-каналы, на которые такая информация не могла пройти, т. к. они были либо губернаторские, либо финансировались администрацией города, но обычно все-таки достаточно хорошо все освещалось, было много каналов, которые не были “под властью”, были независимыми. В рамках инфо-кампаний проводились митинги, иногда достаточно крупные, акции, перформансы,  проводились пресс-конференции, были раздачи листовок, общение с местными жителями. Мы лично организовывали велопробег Самара-Москва в защиту нацпарка “Самарская Лука”. Перекрывались трассы, дороги, были захваты местных администраций. В сами лагеря местные жители привозили еду, теплую одежду, кто что мог, на все это мы существовали, тк люди в основном были молодые, студенты, естественно, если человек уезжает на все лето из дома, даже если у него была работа, то на это время у него средств нет, и мы существовали за счет поддержки местных жителей и местных активистов.

– В движении участвовали художники? Например, Женя Флор.

 – Да, Женя Флор участвовал в Азовском лагере, где строили ростовский метаноловый комбинат, метанол должны были переправлять по Азовскому морю, а там своеобразная волна,оно достаточно мелкое, то есть с экологической точки зрения это было очень опасно для моря, водоемов, ну и сам по себе завод, если бы он был построен,то был бы сильный экологический вред. Азов – это маленький город, там в основном частные дома, все все сами выращивают и едят, если бы это было построено, было бы серьезный вред местному населению и природе.
Художницы из Финляндии участвовали в Воткинском лагере в 2001 году, в Удмуртии. Они делали очень интересные красочные акции в рамках кампании.

– А кто инициировал такие кампании?

– В основном – кто то из местных жителей или активистов, или какой-то депутат, бизнесмен (малый бизнес), осознавали, что такие вещи происходят, они начинали искать поддержку, как правило, обращались к Хранителям, когда уже какой то этап был пройден и своими силами они не справились с экологической защитой своего города. Что касается Ростовской АЭС и Касимова, академик Яблоков принимал участие в кампаниях, в Воткинск он приезжал и сам там выступал. Сотрудники Жигулёвского заповедника нас поддерживали, участвовали в научной конференции, которую мы организовывали в 1999 г. в Самаре, помогали отстаивать Жигулёвский заповедник в 1993-м.  То есть это было совместно с экологами, Социально-экологическим союзом России, с местными низовыми – то что называется grassroots organizations – активистскими организациями. Они выходили на нас сами или через того же Яблокова или через Социально-экологический союз, который из себя представлял такое содружество множества организаций экологической и социальной направленности. На очередной ежегодной хранительской конференции обсуждалось, какой кампанией заниматься, какую продолжать или что новое организовать. Все решения на собраниях в лагере и на хранительских конференциях принимались сообща, консенсусом – т. е. реализовывались принципы горизонтальной демократии. Основными методами были экологические лагеря и информационные кампании, тогда это все было не запрещено, конечно все равно надо было подавать уведомления на проведение митингов и пикетов, указывать организаторов и пр., но вот этого ужаса с уголовными сроками за проведение акций еще не было. 03 – А когда это началось?

– Что касается проведения общественных акций – это началось с приходом Путина, но сначала это было не так серьезно, тогда было много НКО, которые в том числе пользовались помощью иностранных фондов – голландских экологических организаций, или финских, американских. Какая ситуация у нас в России – государство экологией практические перестало заниматься, в начале нулевых годов Министерство экологии прекратило существование и передало функции другим министерствам, т. е. чиновникам,  занимавшимся землей, атомной энергетикой и водными ресурсами, те, кого должно были контролировать Министерство экологии, им и передали эти функции, и сама идея государственного и общественного контроля за экологией была полностью уничтожена. В начале 2000-х годов были первые шаги в наступлении на экологические права, потом стало все хуже и хуже. Самые жесткие законы по поводу проведения общественных акций были приняты еще до Болотной, но после Болотной началось сильное ужесточение, пик – 2012-2013 годы. Движения уже не было к тому времени. Если сравнить законодательства в области НКО и общественных акций в конце 90-х и сейчас – это как небо и земля. Сейчас невозможны никакие экологические лагеря и массовые акции, – если даже за пикеты дают уголовную ответственность, 3 года тюрьмы, в этой ситуации защищать экологию нашей страны просто нереально.

Конец движения наступил примерно в 2008 году,  когда были два лагеря – в Сасово и в Нижнем Новгороде. В 2006 году была акция в Ангарске, неподалеку от Байкала, было нападение, и один из активистов был убит. Это был лагерь, организованный совместно “Хранителями Радуги” и “Автономным Действием, и, если я не ошибаюсь, больше лагерей не было. В Касимове в двух домах, принадлежащих Хранителям, проводились многочисленные конференции, а также анархо-новые годы, анархо-первомаи, но это тоже в какой то момент закончилось. Например, мы там делали антивоенную демонстрацию против войны в Чечне, в самом Касимове.

– А какую то отдельную роль художники играли в движении, или это было общее участие?

– Все делалось вместе, еще были акции в Москве, в Питере, например, Флор проводил какую-то акцию на Москва-реке с гробами – это делали вместе художники и анархисты. Самой интересной кампанией на мой взгляд была Воткинская, в Удмуртии, в 2001 году, она была самая массовая, там было много перформансов, большой митинг, огромная надувная ракета, акция была связана со строительством цеха по уничтожению твёрдого ракетного топлива. Конкретно в этой кампании мы победили, но тоже не до конца, т. к. производство было перенесено в Пермь. В конце 90-х часто в этих производствах участвовал иностранный  капитал, крупные иностранные компании боялись информационного шума, сопротивления местных жителей, были такие случаи, что эти вредные производства сворачивали сами организации, или наш бизнес тоже пугался и не доводил реализацию совместных проектов до конца.

– А что сейчас происходит?

 – Сейчас все занимаются своими делами, кто-то эмигрировал давно, всем этим людям уже много лет, они остепенились, но, как правило, они до сих пор в активизме – пусть это “диванный” активизм, петиции или пикеты. Люди, которые были на Болотной площади в 2012 году, среди них были Хранители, и люди, которые имели к ним отношение. Я не могу сказать, что сейчас вообще ничего не происходит, движение очень большое, у меня нет связи со всеми. Интересно то, что многие люди сильно изменили свой образ жизни, образ мыслей, не боясь стать непохожими на других – заинтересовались антифашизмом, феминизмом, вегетарианством или веганством, DIY-движением. Кто-то создал эко-коммуны, эта идея была изначально в Касимове, но не реализовалась до конца, но этот опыт автономной жизни и “олевачивания” местных жителей на своем примере был очень важным. Опыт и идеи, которые нас тогда вдохновляли, – многие люди ими воспользовались. То, что происходило тогда, движение Хранителей, это очень отражало дух времени, страна очень изменилась с тех пор, и то, что связано с общественными организациями и движениями тоже изменилось. Когда-то мы всё делали несмотря на запреты, но потом ситуация стала настолько жесткой… Очень многих людей с нами больше нет, Стас Маркелов убит, потом был такой Миша Косой, он погиб при странных обстоятельствах, и так далее, многие антифашистские активисты, которые имели отношения к Хранителям, были убиты. Страна очень изменилась и сейчас уже невозможно что-то такое, не только из-за законов, но и общая атмосфера , идеи сильно изменились. И если очень так грубо сравнивать, то очень много переместилось в интернет, который скорее убил активность людей, т. к. появилась иллюзия, что если что-то происходит в интернете, это происходит в реальной жизни, к сожалению это часто не так. Почему-то, когда не было интернета, люди общались больше и могли больше сделать, в том числе глобальные вещи. И помимо этого эта атмосфера ненависти вокруг – сначала бытовавшая в сети, затем перешедшая в обыденную жизнь не без помощи государственной пропаганды, – люди ею упиваются.
Сейчас такое единение и братство, идейное единство мало возможно. Это был очень вдохновляющий опыт, это было счастье. И дело не только в молодости, вообще, то что существовали такие люди, это было потрясающе, это такой дух свободы, который ни с чем нельзя сравнить. Мы думали – и это действительно было так – что мы можем очень многое изменить, и мы многое меняли, и это было самое главное.

Интересная лекция Ольги Мирясовой о Хранителях тут: https://vk.com/event68768396 02

Источник: http://zamanula.ru/

О фестивале

МедиаУдар – международное сообщество, направленное на изучение, артикуляцию, документацию, поддержку и развитие активистского искусства. Важным для сообщества МедиаУдар является включение художественных проектов в реальные социально-политические практики, такие, как участие в кампаниях по защите прав миноритарных групп, за освобождение политических заключенных, защиту окружающей среды, развитие системы альтернативного здравоохранения, борьбу с цензурой и диффамацией по отношению к деятелям культуры и др. 

Самоорганизация

Фестиваль формируется по принципу самоорганизации рабочей группы художников, активистов, искусствоведов и философов в формате “баркэмп” – неофициальной конференции, создаваемой самими участниками. Это включает в себя ассамблеи, экспедиции, издательскую деятельность,
выставки, презентации, лекции, воркшопы, дискуссии, литературные читки, концерты, видеопоказы, резиденции, совместные акции, теоретическую лабораторию.  

Контакты

Присоединяйтесь в: Twitter | Facebook
Связаться с фестивалем можно по email mediaimpact2014@gmail.com